Татьянин журнал (tatamo) wrote,
Татьянин журнал
tatamo

"По капле выдавливать из себя раба"

Картинки по запросу чеÑов


Из рунета: "Когда раздумываешь над судьбой Антона Павловича Чехова, то одна черта прежде всего поражает в этой судьбе: тяжесть препятствий, враждебных развитию таланта. Нужна была постоянная сосредоточенная сила воли. Жизнь ревниво испытывала Чехова, подставляя ему на каждом шагу ловушки, в которые попадалось множество талантливых, но слабых людей. Чехов за все должен был платить - здоровьем, непрерывным трудом, одиночеством, ни на минуту не прекращавшейся, требовавшей всех душевных сил работой над собою. В одном из писем он говорил, прощаясь со своей молодостью (ему тогда было 29 лет): "Что писатели-дворяне брали у природы даром, то разночинцы берут ценою молодости"... Антон Павлович родился в 1861 году в Таганроге. Семья Чеховых была щедро, по-русски, одаренной. Ключ таланта пробивался чуть ли не в каждом. Дед Антона Павловича, Егор Михайлович Чех, был крепостным крестьянином Воронежской губернии. Он обладал упорством, организаторскими и административными способностями, ясным умом, при этом отличался властным и деспотическим нравом, нередко впадая в нерассуждающий гнев. Имел цель в жизни, к осуществлению которой шел неуклонно, отказывая себе во всем - свобода для себя и своих детей. В конце концов, за большую по тем временам сумму в три с половиной тысячи рублей Егор Михайлович выкупился у помещика вместе с женой и тремя сыновьями. Денег не хватило на выкуп дочери, но помещик смилостивился и отпустил на волю и ее. Как сумел крепостной крестьянин собрать такие средства? Считают, что либо Егор Михайлович был прасолом, либо до своего выкупа уже был специалистом по управлению имениями, тем более, получив свободу, он поступил на должность управляющего донскими имениями графа Платова, сына атамана Платова, героя 1812 года...

Испытавший на себе гнет рабства, Егор Михайлович, однако, не сделал вывода о его вреде. Да и не смог бы. Антон Павлович вспоминал, что "дед по убеждениям крепостник". Всю свою жизнь подневольный человек, Егор Михайлович был чрезвычайно строг и требователен в отношениях с крестьянами. За тяжестью его характера скрывалась и некоторая причудливость, фантазерство. "Любезный, тихий Павел Егорович" - так обращался он к своему сыну, отцу Антона Павловича, не только не отличавшемуся какой бы то ни было "тишиной", но и превзошедшему Егора Михайловича в деспотической необузданности. Можно предположить, что младшие Чеховы, с тем юмором и иронией, которые были свойственны их здоровым натурам чуть ли не с младенчества, лукаво подтрунивали над этим словечком. Они-то хорошо знали "тишину" своего отца! В письме к Александру, упрекая брата в самодурстве по отношению к своим детям и жене, Антон Павлович писал: "Я прошу тебя вспомнить, что деспотизм и ложь сгубили молодость нашей матери и исковеркали наше детство. Вспомни те ужас и отвращение, какие мы чувствовали, когда отец за обедом поднимал бунт из-за пересоленного супа или ругал мать дурой... Деспотизм преступен трижды." Егор Михайлович, его сын Павел Егорович, наконец, внук Александр Павлович - у всех представителей трех поколений просвечивали черты необузданности и жесткого навязывания своей воли. Вместе с тем, всем трем поколениям присущи были и творческие черты художественной жилки. Егор Михайлович в письмах к сыну иной раз подшучивал над собой, и у него проскальзывали неожиданные для вчерашнего крепостного крестьянина литературные интонации...

Павел и детям передал крутой нрав, упорный характер и ту черту "фантазерства", которая разрослась в художественную одаренность. Он был коммерсантом по профессии и художником по душе. Служба по конторско-приказчичьей части у именитого купца Кобылина, таганрогского городского головы, мало чем отличалась от жизни приказчиков, нарисованной Островским в его пьесах, а затем и Чеховым в повести "Три года". От раннего утра и дотемна надо было угождать всем, приговаривая лакейское "с", кланяться и улыбаться даже тогда, когда приходилось сносить затрещины и пощечины; надо было тянуть лямку, откладывая скудные гроши. Как и у отца, у Павла Егоровича была цель в жизни - выйти из холопского состояния, став независимым. Он хотел был хозяином собственной лавочки - и в 1857 году открыл бакалейную лавку, торговавшую и галантерейными товарами. Как и отец, он серьезно относился к делу (впоследствии Антон Павлович, с улыбкой отмечая у себя педантическую любовь к порядку, объяснял это влиянием отца). Но у Павла Егоровича не было той цельности, какая отличала Егора Михайловича. Тому ничто не мешало добиваться целей, а Павлу Егоровичу мешала его душа художника. Одаренность его была разносторонней: самоучкой выучился играть на скрипке, увлекался живописью, писал красками. Антон Павлович говорил о себе и о своих братьях и сестре: "Талант в нас со стороны отца, а душа со стороны матери"...

Главным чудачеством отца был созданный им церковный хор, отнимавший у него много времени в ущерб коммерческим делам. С дотошностью он добивался, чтобы его хор был лучшим в городе. Он набрал певчих из кузнецов; партии дискантов и альтов исполняли его сыновья. И именно этот хор, а не торговля, составлял подлинный интерес его жизни. А для его сыновей хор был настоящим проклятием. Александр Павлович вспоминал: "Тяжело приходилось бедному Антоше, только еще слагавшемуся мальчику, с неразвившейся еще грудью, с плоховатым слухом и с жиденьким голоском. Немало было пролито им слез на спевках и много детского здорового сна отняли эти ночные поздние спевки. Если приходилось в праздник петь утреню, отец будил нас в 2 и 3 часа ночи и, невзирая ни на какую погоду, вел в церковь. Воскресные и праздничные дни были такими же трудными днями, как и будни. Мать, с ее нежностью и добротой, пыталась смягчить наше детство, она даже упрекала отца, но он был тверд, как камень, и поколебать его было невозможно..."

Отношения между Павлом Егоровичем и Евгенией Яковлевной, ее страх перед ним могут отчасти напомнить один из рассказов Чехова - "Печенег". Образ героини рассказа, робко и страстно любящей своих детей, до крайности забитой и запуганной мужем, близок Евгении Яковлевне. В той грусти, которая, как облако, окружает в рассказе образ женщины, чья молодость была загублена деспотизмом мужа, можно уловить отзвук грусти Чехова о судьбе матери. На всю жизнь братья Чеховы возненавидели религиозное воспитание с его ханжеством, лицемерием и рабским духом. Антон Павлович говорил, что всякое религиозное воспитание напоминает ему ширму - снаружи видны умильно улыбающиеся личики, а за нею мучают и истязают. К писателю Щеглову он писал: "Я получил в детстве религиозное образование и такое же воспитание. И что же? Когда я теперь вспоминаю о своем детстве, то оно представляется мне очень мрачным. Когда бывало я и два мои брата среди церкви пели, на нас все смотрели с умилением и завидовали моим родителям, мы же в это время чувствовали себя маленькими каторжниками..." Точно так же и пристрастие Павла Егоровича к строгому порядку и дисциплине было грубо искажено и оборачивалось мукой для его детей. Вот штрих, характеризующий "систему воспитания". После того, как, совершенно разорившись, Павел Егорович тайно от своих кредиторов бежал из Таганрога в Москву к старшим сыновьям, семья Чеховых жила, голодая, в жалком углу в тогдашнем темном районе Москвы на Драчевке, около Трубной площади (старший, Александр, учился в университете на физико-математическом факультете и жил отдельно от семьи; Антон заканчивал гимназию в Таганроге). Павел Егорович сохранил в этих условиях таганрогские устои. Он повесил на стене расписание, торжественно называвшееся:

"Расписание делов и домашних обязанностей для выполнения по хозяйству семейства Павла Чехова, живущего в Москве.

Николай Чехов, 20 лет. Встает от 5-7 и по усмотрению и внутреннему направлению.
Иван Чехов, 17 лет. По хозяйственному наблюдению и согласно сему расписанию.
Михаил Чехов, 11 ½ лет, Мария Чехова, 14 лет. Хождение неотлагательно в церковь к всенощному бдению в 7 час., ранняя обедня в 6 ½ час., к поздней в 9 ½ по праздникам.

Утвердил отец семейства для исполнения по расписанию. Отец семейства Павел Чехов.
Неисполняющий подвергается сперва выговору, при коем кричать воспрещается".

Это "расписание" носило полушутливый характep, однако, когда семнадцатилетний Иван допустил какую-то погрешность по части "хозяйственного наблюдения", отец жестоко избил его во дворе - настолько сильно, что сын начал кричать. На шум сбежались соседи, домовладелец пригрозил выселением в случае повторения шумных сцен. Если так воспитывал Павел Егорович своих взрослых сыновей, то нетрудно представить, какой характер носило их воспитание в детстве. Александр Павлович рассказывает, что когда его брат подружился с одним гимназистом, то первый вопрос, с которым он обратился к своему приятелю, звучал "тебя часто секут дома?" и, услышав ответ "меня никогда не секут", Антон был изумлен. Из всех детских впечатлений Антона Павловича отцовские порки были самым угнетающим, воспоминание о них никогда не заживало в его душе. В отношениях Павла Егоровича к детям господствовала жесткая требовательность, палочная, в буквальном смысле слова, дисциплина...

Когда Чехов говорил: "В детстве у меня не было детства", то он подразумевал под этим многое. Прежде всего, самый режим был недетским, каторжным. Отцовская лавка торговала с 5 утра и до 11 вечера; кроме "мальчика", наемных служащих у него не было. Забота о лавке часто возлагалась на сыновей: помимо увлечения хором, у отца много времени отнимала еще и "общественная деятельность" по выборам, тоже в ущерб его делам. День детей распределялся между лавкой, гимназией, опять лавкой, бесконечными спевками и репетициями и такими же бесконечными домашними молениями. Кроме того, дети учились ремеслу, Антон - портняжному. Много было дела по "хозяйственному наблюдению". Антон должен был с малых лет приучаться и к счетному делу, к искусству торговли, в которое входило и уважительное обращение с покупателями, и знание приемов "обмеривания, обвешивания и всякого торгового мелкого плутовства, - как писал в своих воспоминаниях Александр. - Покойный Антон Павлович прошел из-под палки эту беспощадную школу целиком и вспоминал о ней с горечью всю свою жизнь. Ребенком он был несчастный человек..."

Унизительные телесные наказании, тяжелый трудовой режим, постоянное недосыпание - таково детство Чехова, так не похожего на поэзию, которая встает перед нами со страниц Льва Толстого, Аксакова, Алексея Толстого ("Детство Никиты") и других писателей. "Меня маленького так мало ласкали - писал Чехов писателю В.А.Тихонову, благодаря его за теплую рецензию о пьесе "Иванов" - что теперь, будучи взрослым, принимаю ласки, как нечто непривычное, еще мало пережитое..." Из этого, однако, не следует, что нравы семьи Чеховых представляли собой исключение. Биограф Антона Павловича, его брат Михаил Павлович, характеризовал режим их семьи, как обычный для той среды. Павел Егорович, как мог и как понимал, хотел сделать своих детей разносторонне образованными людьми. Он отдал их всех в гимназию, нанял для них учителя музыки, рано начал учить их языкам; старшие сыновья уже в отроческие годы свободно говорили по-французски. Тем не менее, все положительное в натуре Павла Егоровича и в его отношении к детям было искажено самодурством и мещанством, исковеркано страшной тяжестью жизни и постоянной нуждой...

Картинки по запросу чеÑов

Наблюдательность, острое чувство смешного, глубокое чутье ко всякой фальши, неестественности - эти качества были присущи и Антону, и его старшим братьям. Ирония над мещанством была для юных братьев Чеховых одною из форм борьбы с ним. В торжественном приукрашивании повседневности, в праздничной драпировке жалкой действительности, в которой главной осью была "копейка", сказывалось мировоззрение и эстетика мещанства, которому свойственно стремление приукрасить жизнь бедняка, тем самым примирившись с нею. С детских лет Чехов возненавидел фальшь и ложь во всех их видах. Очень рано у него развилось обостренное чувство правды. Маленький Антоша чувствовал ложь во время церковных песнопений, когда все умилялись ангельскими голосками детей Павла Егоровича, а дети ощущали себя каторжниками; он чувствовал ложь в склонности отца и дяди к сентиментальности; он рано начал понимать, что умиляться той жизни, которая окружала его, не было никаких оснований: в этой жизни поминутно оскорбляли и унижали людей, обижали детей, обманывали и обмеривали, сопровождая обман услужливой улыбкой. Рано начал догадываться Чехов, что только ложь может скреплять такую жизнь. Он возненавидел умиление, украшательство, мещанскую сентиментальность, прикрывающую грубость и жестокость реальных отношений, угадывая во всем этом психологию рабства. Сама окружавшая его жизнь была покушением на его свободу...

Картинки по запросу чеÑов фото

Таганрогская гимназия была идеальной, с точки зрения тогдашнего министерства народного просвещения. То была настоящая фабрика рабов. Всем известен чеховский "человек в футляре", учитель гимназии Беликов. Такие "человеки в футляре" и держали в своих руках таганрогскую гимназию. Писатель Тан-Богораз, обучавшийся в этой гимназии, характеризовал ее, как разновидность тюрьмы: "Таганрогская гимназия, в сущности, представляла арестантские роты особого рода. То был исправительный батальон, только с заменой палок и розог греческими и латинскими экстемпоралями". Об атмосфере страха, подобострастия, доносительства, царившей там, можно судить, в частности, по такому штриху: учитель латинского языка Урбан в одном из своих доносов попечителю сообщал, что "на заседаниях педагогического совета учителя позволяют себе курить, не обращая внимания, что в учительской комнате висит икона и портрет государя..." Из учащихся нужно было воспитать таких же "людей в футляре", какими были сами учителя. Забить учеников до состояния постоянного трепета, угодливости, уничтожить в них сознание собственного достоинства, подготовить кадры рабов и надсмотрщиков над рабами - такова была цель. Александр Павлович рассказывал в своих воспоминаниях: "Многие из моих сверстников покинули гимназию с горечью в душе. Мне же лично еще долго по ночам снились строгие экзамены, грозные директорские распекания и придирки учителей. Отрадного дня из гимназической жизни я не знал ни одного..."

Со всех сторон наступала на Чехова действительность, стремившаяся сделать из него покорную личность, отовсюду надвигалось насилие, как будто многоликий Никита, тупой и исполнительный палач, больничный сторож из "Палаты №6", шел на него с поднятыми кулаками. Но чем грубее был натиск действительности - тем сосредоточеннее, сознательнее, упорнее становился юноша Антон Чехов в отстаивании своего человеческого достоинства..."

Картинки по запросу чеÑов
Чехов читает "Чайку" во МХАТе

"Многие представляют Вас человеком субтильного сложения и небольшого роста. Актер Ю.Я., сыгравший Вас на театре, даже удивился, что пиджак с Вашего плеча пришелся ему впору. Может, виной тому портрет Иосифа Браза? Бескровное лицо, отрешенное, немного декадентское".
Чехов: "Выражение такое, точно я нанюхался хрену. Это плохой, ужасный портрет. Уезжал в Москву с билетом "лет 19, рост 2 аршина 9 вершков, волосы, брови русые, глаза карие, нос, рот, подбородок умеренные, лицо продолговатое, чистое, особые приметы - на лбу под волосами шрам".

"Константин Коровин называл Вас красавцем: "Вся его фигура, открытое лицо, широкая грудь внушали особенное к нему доверие - от него как бы исходили флюиды сердечности и защиты. Студент-медик с такой внешностью, да еще и рассказы в разных изданиях - ранняя популярность не закружила голову?"
Чехов: "В университете я начал работать в журналах с первого курса; пока учился, успел напечатать сотни рассказов под псевдонимом А.Чехонте, который, как вы видите, очень похож на мою фамилию. И решительно никто из моих товарищей по университету не знал, что А.Чехонте - это я. Знали, что пишу где-то что-то, и баста".

"Антоша Чехонте - ведь не единственный псевдоним. Их же было не менее полусотни?"
Чехов: "Человек без селезенки, Шампанский, Крапива, Лаэрт, Гайка №6, Шиллер Шекспирович Гёте, Юный старец, Брат моего брата, Врач без пациентов, Рувер..."

"Почему Вы так строго оцениваете свое газетное прошлое, называете работу в малой прессе бумагомаранием и литературной бурсой? И свои ранние рассказы как только не обзываете".
Чехов: "Чепуха, тянучка, кислоты, тошноты, извержения, винегрет, хламовидное, дрянь, беспорядочный сброд, балласт. У газетчиков есть болезнь - зависть. Вместо того, чтоб радоваться твоему успеху, тебе завидуют и - перчику! перчику! Между тем одному богу молятся, все до единого одно дело делают. Мелочность, невоспитанность какая-то. А как все это отравляет жизнь! Дело нужно делать..."

"Разобщенность - порок исключительно газетчиков?"
Чехов: "И немногочисленной, но живущей вразброс и в одиночку пишущей братии. Чем больше сплоченности, взаимной поддержки, тем скорее мы научимся уважать и ценить друг друга, тем больше правды будет в наших взаимных отношениях. Не всех нас ожидает в будущем счастье. Не надо быть пророком, чтобы сказать, что горя и боли будет больше, чем покоя и денег. Потому-то нам нужно держаться друг за друга. Пишущим людям пора уже сознаться, что на этом свете ничего не разберешь, как когда-то сознавался Сократ и как сознавался Вольтер. Если художник, которому толпа верит, решится заявить, что он ничего не понимает из того, что видит, то уж это одно составит большое знание в области мысли и шаг вперед..."

"Гиппиус после встречи с Вами сказала, что Вы никогда не станете большим писателем, потому что слишком уж нормальны. Она-то большой оригинал и считала, что знает все".
Чехов: "Всё знают и всё понимают только дураки да шарлатаны. Есть два понятия: решение вопроса и правильная постановка вопроса. Только второе обязательно для художника. В "Анне Карениной" и в "Онегине" не решен ни один вопрос, но они Вас вполне удовлетворяют потому только, что все вопросы поставлены в них правильно. Можно лгать в любви, в политике, в медицине, но в искусстве обмануть нельзя".

"Вы родились в Таганроге, но судя по тому, что пишете, Москва дорога Вам?".
Чехов: "Я полюбил Москву. Кто привыкнет к ней, тот не уедет из нее. Я навсегда москвич. Тут мой дом и моя карьера. Служба у меня двоякая. Как врач, я в Таганроге охалатился бы и забыл свою науку, в Москве же врачу некогда ходить в клуб и играть в карты. Как пишущий, я имею смысл только в столице".

"Из Москвы в город детства все-таки тянуло?".
Чехов: "И я мог убедиться, как грязен, пуст, ленив, безграмотен и скучен Таганрог. Нет ни одной грамотной вывески..."

"Почему Вы всю заботу о семье взяли на себя? Отец, мать, младшие - два брата и сестра. В то время, как старшие братья Александр и Николай занялись своей жизнью, Вы тащите семью, хотя никто не неволил, да и с детством связаны не самые добрые воспоминания".
Чехов: "Деспотизм и ложь исковеркали наше детство, но воспитанные люди болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом. Так, например, если Петр знает, что отец и мать седеют от тоски и ночей не спят из-за того, что они редко видят Петра (а если видят, то пьяным), то он поспешит к ним и наплюет на водку... Беда быть семейным! Судьба соделала меня нянькою. Отец и мать - единственные для меня люди, для которых я ничего никогда не пожалею. Если я буду высоко стоять, то это дело их рук, и одно безграничное их детолюбие закрывает собой все недостатки, которые могут появиться от плохой жизни... Никогда так не любишь близких, как в то время, когда рискуешь потерять их".

"Вы больше писатель или врач? Когда пришла литературная слава, не хотелось бросить медицину? Ведь многие Вам это рекомендовали".
Чехов: "Вы советуете мне не гоняться за двумя зайцами и не помышлять о занятиях медициной. Я не знаю, почему нельзя гнаться за двумя зайцами даже в буквальном значении этих слов. Были бы гончие, а гнаться можно. Я чувствую себя бодрее и довольнее собой, когда сознаю, что у меня два дела, а не одно. Медицина - моя законная жена, а литература - любовница. Когда надоедает одна, я ночую у другой. Это хотя и беспорядочно, но зато не так скучно, да и к тому же от моего вероломства обе решительно ничего не теряют..."

"Трезвость взгляда на жизнь - это помощь Чехова-врача со скальпелем в руках Чехову-писателю, знающему, что в горькой печали и тихой рутине жизни надобно разглядеть счастье и поэзию?"
Чехов: "Занятия медицинскими науками имели серьезное влияние на мою литературную деятельность. Они значительно раздвинули область моих наблюдений, обогатили меня знаниями, истинную цену которых для меня как для писателя может понять только тот, кто сам врач; и, вероятно, благодаря близости к медицине мне удалось не допустить многих ошибок. Я же больше врач, чем писатель, и по уши втянулся в медицину. Моя жизнь? Утро. Приемка больных. Холодно. Сыро. Нет денег..."

ПоÑожее изображение

1892 г. Мелихово: "Лика, лютый мороз на дворе и в моем сердце, а потому я не пишу Вам длинного письма, какое Вы хотели получить. Ну, как Вы решили дачный вопрос? Вы врунья, и я не верю Вам: Вы вовсе не хотите жить около нас. Ваша дача в Мясницкой части под каланчой - там Вы душой и сердцем. Мы же для Вас ничто. Мы прошлогодние скворцы, пение которых давно уже забыто. У нас два дня гостил А.И. Смагин. Сегодня приходил урядник. Ртуть в термометре ушла к -10. Все ругательные слова, начинающиеся с буквы с, я пускаю по адресу этой ртути и в ответ получаю от нее холодный блеск глаз... Когда же весна? Лика, когда весна? Последний вопрос понимайте буквально, а не ищите в нем скрытого смысла. Увы, я уже старый молодой человек, любовь моя не солнце и не делает весны ни для меня, ни для той птицы, которую я люблю. Лика, не тебя так пылко я люблю! Люблю в тебе я прошлые страданья и молодость погибшую мою"... Антон Павлович был очень щепетилен в своих отношениях с женщинами. Он не опускался до интрижек и сомнительных связей, не донжуанствовал. Романов в его жизни было мало, хотя многие были в него влюблены, осыпали его признаниями и пылкими письмами. Чехов никогда этим не хвастался. А в отношениях с Ликой он сразу взял свою привычную ироничную интонацию: "Жените меня на себе, и кормите меня на свой счет, чтобы я мог ничего не делать... В Вас, Лика, сидит большой крокодил, и в сущности я хорошо делаю, что слушаюсь здравого смысла, а не сердца, которое Вы укусили. Дальше, дальше от меня! Или нет, Лика, куда ни шло: позвольте моей голове закружиться от Ваших духов и помогите мне крепче затянуть аркан, который Вы уже забросили мне на шею". А Лика была кокетлива и легкомысленна...

ПоÑожее изображение
Чехов и Лидия Мизинова

Из рунета: "Будучи неженатым человеком, Антон Павлович всё шутил: "Свободы хочется и денег. Сидеть бы на палубе, трескать вино и беседовать о литературе...". Но за три года да смерти он повенчался с актрисой МХАТ О.Книппер. Венчание было тайным, такое условие поставил сам Антон Павлович. За месяц до события он писал своей невесте: "Если ты дашь слово, что ни одна душа в Москве не будет знать о нашей свадьбе до тех пор, пока она не совершится, то я повенчаюсь с тобой хоть в день приезда. Ужасно почему-то боюсь венчания и поздравлений, и шампанского, которое нужно держать в руке и при этом неопределенно улыбаться..." Никто не узнал. На церемонии присутствовали только четыре шафера - два случайных студента и брат Книппер с дядей. Чехов и Книппер сразу уехали в Уфимскую губернию в Андреевский санаторий пить кумыс, как посоветовал Лев Толстой, вылечивший кумысом свой застарелый туберкулез...

Картинки по запросу чеÑов
Чехов и Ольга Книппер

"Извольте, я женюсь. Но дайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моем небе не каждый день. Счастья же, которое продолжается от утра до утра, я не выдержу..." Книппер оказалась ужасной эгоисткой. Черствая, она не понимала больного, оставляла его на целые месяцы одного, кашляющего, температурящего и изнывающего от одиночества. Бунин сделал такой вывод: "Ольга Леонардовна - актриса, едва ли оставит сцену. Возникнут тяжелые отношения между сестрой и женой, и все это будет сказываться на здоровье Антона Павловича, который, конечно, как в таких случаях бывает, будет остро страдать то за ту, то за другую, а то и за обеих вместе. И я подумал: да это самоубийство! хуже Сахалина. Они, горячо и самозабвенно любя его, уложат-таки в гроб милейшим образом..."

Картинки по запросу дом чеÑова в ялте фото
Дом Чехова в Ялте

"В Крыму хорошо, что сказать не могу. Тут уютно жить. Крымское побережье нравится мне гораздо больше, чем Ривьера; только вот беда - культуры нет. Море чудесное, синее и нежное. На его берегу можно жить бесконечно и не соскучиться. А купанье до того хорошо, что я, окунувшись, смеюсь без всякой причины... Зимой Ялта - это марка, которую не всякий выдержит. Ложиться в девять вечера с сознанием, что идти некуда, поговорить не с кем и работать не для чего, так как все равно не видишь и не слышишь своей работы... Летом тянет к морю адски, пожить в Ялте или Феодосии одну неделю для меня было бы истинным наслаждением..."

ПоÑожее изображение

"Зачем Вы затеяли тяжелейшую поездку на Сахалин?"
Чехов: "Будем на Амуре пожирать стерлядей, а в Де-Кастри глотать устриц, жирных, громадных, каких не знают в Европе".

"А если серьезно? Ведь к поездке Вы готовились, даже историю российских тюрем изучали..."
Чехов: "Ехал я совершенно уверенный, что моя поездка не даст ценного вклада ни в литературу, ни в науку: не хватит на это ни знаний, ни времени, ни претензий. Не было у меня планов ни гумбольдтских, ни даже кеннановских. Я хотел написать хоть 100-200 страниц и этим немножко заплатить своей медицине, перед которой я, как Вам известно, свинья... Сахалин - это место невыносимых страданий. Мы сгноили в тюрьмах миллионы людей, сгноили зря, без рассуждения, варварски; мы гоняли людей по холоду в кандалах десятки тысяч верст, размножали преступников - и все это сваливали на тюремных красноносых смотрителей. Виноваты не смотрители, а все мы".

"В Вашем взгляде на русскую жизнь уживаются любовь и боль. Слова Тригорина о миссии писателя - тоже Ваша позиция?"
Чехов: "Я ведь еще гражданин, я люблю родину, народ, я чувствую, что если я писатель, то обязан говорить о народе, о его страданиях, о его будущем, говорить о науке, о правах человека и прочее и прочее. Русскому в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но почему же в жизни хватает он так невысоко? Жизнь бьет русского человека так, что мокрого места не остается... Многие качества нашего народа обусловливаются громадным пространством земли и климатом, жестокой борьбой за существование, но как богата Россия хорошими людьми! Да, француз не позволит себе невежества: вовремя даме стул подаст, раков не станет есть вилкой, не плюнет на пол, но нет в нем того духу. Духу того в нем нет! У нас ум врожденный, изобретательный ум, только вот ходу ему не дают, да и хвастать он не умеет. Изобретет что-нибудь - и поломает или же детишкам отдаст поиграть, а француз изобретет какую-нибудь чепуху - и на весь свет кричит..."

"У Вас было немало увлечений, но Вы всегда ускользали из цепких женских коготков. Зачем?"
Чехов: "Никто не хочет любить в нас обыкновенных людей, а это скверно. Всё глупости, безнадежная любовь - это лишь в романах. Пустяки, не нужно только распускать себя и чего-то ждать, словно у моря погоды. Раз в сердце завелась любовь, надо ее вон, половой инстинкт мешает работать больше, чем водка. Покой и довольство человека не вне его, а в нем самом... Даже из тонкой женщины нередко со временем вырабатывается злая и крикливая баба, которая будет давать деньги под проценты и рвать уши соседским мальчишкам. В семейной жизни главное - терпение, а любовь продолжаться долго никак не может. К тому ж, если испытал наслаждение творчества, то все другие наслаждения уже не существуют..."

Картинки по запросу дом чеÑова в гурзуфе

Из письма сестре: "Милая Маша, завещаю тебе в твое пожизненное владение дачу мою в Ялте, деньги и доход с драматических произведений, а жене моей Ольге Леонардовне - домик в Гурзуфе и пять тысяч рублей. Недвижимое имущество, если пожелаешь, можешь продать. Выдай брату Александру три тысячи рублей, Ивану - пять тысяч и Михаилу - три тысячи. Я обещал крестьянам села Мелихово деньги на уплату за шоссе. Помогай бедным. Береги мать. Живите мирно..."

ПоÑожее изображение
Чехов в детстве: стоит вверху слева - второй

Зная слабости своего брата, Антон Павлович всегда переживал за него, расстраивался из-за наплевательского отношения Николая к своему дару художника. Он писал: "Гибнет сильный русский талант, гибнет ни за грош... Ты часто жаловался мне, что тебя "не понимают!". На это даже Гёте и Ньютон не жаловались. Тебя отлично понимают. Если же ты сам себя не понимаешь, то это не вина других. Уверяю тебя, что, как брат и близкий к тебе человек, я тебя понимаю и от всей души тебе сочувствую. Все твои хорошие качества я знаю, как свои пять пальцев, ценю их и отношусь к ним с самым глубоким уважением. Ты добр, великодушен, не эгоист, делишься последней копейкой, искренен; ты чужд зависти и ненависти, простодушен, жалеешь людей и животных, не ехиден, незлопамятен, доверчив... Ты одарён свыше тем, чего нет у других: у тебя талант. Этот талант ставит тебя выше миллионов людей, ибо на земле один художник приходится только на 2 000 000! Талант ставит тебя в обособленное положение: будь ты жабой или тарантулом, то и тогда бы тебя уважали, ибо таланту всё прощается. Недостаток же у тебя только один. В нем и твоя ложная почва, и твое горе, и твой катар кишок. Это - твоя невоспитанность, которая выражается в пьянстве. Дело в том, что жизнь имеет свои условия, и чтобы чувствовать себя в своей тарелке в интеллигентной среде, чтобы не быть среди неё чужим и самому не тяготиться ею, нужно быть известным образом воспитанным. Талант занес тебя в эту среду, ты принадлежишь ей, но тебя тянет от неё, и тебе приходится балансировать между культурной публикой и жильцами vis-a-vis. Сказывается плоть мещанская, выросшая на розгах, у рейнскового погреба, на подачках. Победить её трудно, ужасно трудно... Воспитанные люди, по моему мнению, должны удовлетворять следующим условиям:

- Они уважают человеческую личность, а потому снисходительны, вежливы, уступчивы. Они не бунтуют из-за молотка или пропавшей резинки; живя с кем-нибудь, они не делают из этого одолжения, а уходя, не говорят: с вами жить нельзя. Они прощают и шум, и холод, и пережаренное мясо, и остроты, и присутствие в их жилье посторонних.
- Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам. Они болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом.
- Они уважают чужую собственность, а потому платят долги.
- Они чистосердечны и боятся лжи, как огня. Не лгут они даже в пустяках. Ложь оскорбительна для слушателя и опошляет в его глазах говорящего. Они не рисуются, держат себя на улице так же, как дома, не пускают пыли в глаза меньшей братии. Они не болтливы и не лезут с откровенностями, когда их не спрашивают. Из уважения к чужим ушам они чаще молчат.
- Они не уничтожают себя с той целью, чтобы вызвать в другом сочувствие и помощь. Они не играют на струнах чужих душ, чтоб в ответ им вздыхали и нянчились с ними. Они не говорят: меня не понимают!
- Они не суетны. Их не занимают такие фальшивые бриллианты, как знакомство со знаменитостями, восторг встречного в Salon’e, известность по портерным и т.п.
- Если они имеют в себе талант, то уважают его. Они жертвуют для него покоем, женщинами, вином, суетой.
- Они воспитывают в себе эстетику. Они не могут уснуть в одежде, видеть на стене щели с клопами, дышать дрянным воздухом, шагать по оплёванному полу, питаться из керосинки. Они стараются возможно укротить и облагородить половой инстинкт. Воспитанные в этом отношении не так кухонны, им нужны от женщины не постель, не лошадиный пот, но свежесть, изящество, человечность. Они не трескают походя водку, не нюхают шкафов, ибо они знают, что они не свиньи. Пьют они только, когда свободны, при случае, ибо им нужна mens sana in corpore sano...

Чтобы воспитаться и не стоять ниже уровня среды, в которую попал, недостаточно прочесть только Пиквика и вызубрить монолог из Фауста, недостаточно сесть на извозчика и поехать на Якиманку, чтобы через неделю удрать оттуда. Тут нужны беспрерывный дневной и ночной труд, вечное чтение, штудировка, воля. Тут дорог каждый час. Поездки на Якиманку и обратно не помогут, надо смело плюнуть и резко рвануть... Иди к нам, разбей графин с водкой и ложись читать..."

Картинки по запросу чеÑов
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment