Татьянин журнал (tatamo) wrote,
Татьянин журнал
tatamo

Реминисценции

"Милая тетенька. Все это время я был необыкновенно расстроен. Легкомысленные приятели до того надоели своими жалобами, что просто хоть дома не сказывайся. Положим, что время у нас стоит чересчур уж серьезное; но ежели это так, то, по мнению моему, надобно и относиться к нему с такою же серьезностью, а не напрашиваться на недоразумения. Судите сами.

Приходит один. "Представь, какая штука со мною случилась! Сажусь я сегодня у Покрова на конку, вынимаю газету, читаю. Только газету-то, должно быть, не ту, какую на конке читать приличествует. И вдруг слышу монолог:

- Такое, можно сказать, время, а господа такие, можно сказать, газеты читают!

Молчу. Однако, чувствую, что соседи около меня начинают ежиться. Монолог продолжается:

- А в этих газетах именно самый яд-то и заключается. Где первоначало всему? В газете! Где корень зла? В газете! А господа вместо того, чтобы посодействовать, других в соблазн вводят.

И по мере того, как монолог развивается, соседи всё пуще и пуще ежатся; одна дама встает и просится выйти; я сам начинаю сознавать, что молчать больше нельзя. Осматриваюсь: наискосок сидит старичок. В потертом пальто, в ваточном картузе, нос красный. Ясно, что был в питейном у Покрова и теперь едет в питейный на Сенную.

- Вы это про меня, что ли? - спрашиваю.
- Вообще про господ либералов.
- Ну?
- Помилуйте, господин, да неужто ж свои чувства выразить нельзя? Да я, коли у меня чувства правильные...

Кабы я был умен, надо бы мне сейчас уйти, а я остался, начал калякать. Не успели до Юсупова сада доехать, как уж всем нам оставался один исход: участок! Какова штука! Вот уж именно нелегкая понесла по конке ездить..."

- Чего же ты жалуешься, однако! Ведь в участке, конечно, тебя рассудили, оправили и выпустили?
- Скажите на милость! Да разве я в участок ехал? Ведь я по своим делам ехал, а вместо того в участке целое утро провел!
- Послушай, зачем же ты ехал? Разве не мог ты дома посидеть?
- Конечно, мог бы, да ведь думается...
- А думается, так не ропщи. Не умел сидеть дома - посиди в участке.

Приходит другой. "Вот так штука со мной сегодня была! Зашел я в трактир закусить, взял кусок кулебяки и спросил рюмку джина. И вдруг сбоку голос:

- А наше отечественное, русское, стало быть, презираете?

Оглядываюсь, вижу: стоит мерзавец, рожа опухшая, глаза налитые, на одной скуле ушибленное пятно, на другой - будет таковое к вечеру; голос с перепою двоится. Однако, покуда молчу. А тот продолжает:

- Нынче все так, пропаганды проповедуют да иностранные образцы вводить хотят, а позвольте узнать, где корень-причина зла?

Кабы я умен был, мне бы заплатить, да и удрать, а я вместо того рассердился:

- Ты это мне, что ли, пьяное рыло, говоришь?

Смотрю, а в буфетную уж штук двадцать человек из Ножовой линии наползло. Гогочут. И буфетчик тоже не то, чтоб смеется, а как-то стыдливо опускает глаза, когда в мою сторону смотрит. А пьянчужка продолжает:

- Однако, господин, ежели всякий будет пьяным рылом называть, а я между тем об себе понимаю, что чувства мои правильные...

Словом сказать, протокол! И все в один голос показали: "Господин Расплюев правильные чувства выражали, а господин (имярек) его за это "пьяным рылом" обозвали". Написали, подписали и сегодня же этот протокол к мировому судье отправляют..."

- И поделом. Зачем в трактир ходишь! - Невольно вырвалось у меня.
- И сам, братец, теперь вижу: черт меня дергал в трактир ходить! Водка и дома есть, а ежели кулебяки нет, так ведь и селедкой закусить можно.
- Еще бы! Но, впрочем, позволь, душа моя, из-за чего ты, однако, так уж тревожишься! Ведь мировой судья, наверное, внемлет, и рано или поздно, а правда все-таки воссияет.
- Чудак ты! Да разве я для того в трактир ходил, чтоб правда воссияла? Положим, однако ж, что у участкового мирового судьи правда и воссияет, а что, ежели Расплюев дело в мировой съезд перенесет? А ежели и там правда воссияет, а он возьмет, да кассационную жалобу настрочит? Сколько времени судиться-то придется?

Стали мы рассчитывать. Вышло, что ежели поискуснее кассационные поводы подбирать, да не балуючи противную сторону, сроки наблюдать, то годика на четыре с хвостиком хватит. Но когда мы вспомнили, что в прежних судах подобное дело, наверное, протянулось бы лет девяносто, то должны были согласиться, что успех все-таки большой. И точно: у мирового судьи судоговорение уж было, и тот моего друга, ввиду единогласных свидетельских показаний, на шесть дней под арест приговорил. А приятель, вместо того, чтоб скромненько свои шесть дней высидеть, взял, да и нагрубил. И об этом уже сообщено прокурору, а прокурор будет настаивать, чтоб его на каторгу сослали. А у него жена, дети. И все оттого, что в трактир, не имея "правильных чувств", пошел!

Приходит третий. "Ах, голубчик, какая со мной вчера штука случилась! Сижу я в "Пуританах", а рядом со мной в кресле мужчина сидит. Доходит дело до дуэта. Помните, бас с баритоном во все горло кричат: "Loyalta, loyalta!" Испокон веку принято в этом месте хлопать, и вчера стали хлопать и кричать bis! И я грешным делом хлопнул. Только и невдомек мне, что сосед, покуда я хлопал да bis кричал, как-то строго на меня посматривал. Ну, повторили дуэт, а я опять кричу:

- Bis! Bis!
- Понравилось? - Говорит.

Я туда-сюда; вспомнил, что loyalta-то вместо liberta поставлено - и рад бы хлопанцы свои назад взять, ан нет, ау, брат, не воротишь. Наступил антракт, вижу, мужчина мой в проходе остановился, и около него кучка собралась. Поговорят, поговорят, да на меня глазами и вскинут. Потом, вижу, начинает мой мужчина пробираться к выходу - и вдруг исчез. Я за ним, вхожу в коридор: одевается, хочет уезжать. Увидел меня:

- Вам, - говорит, - молодой человек, необходимо благой совет дать: ежели вы в публичном месте находитесь, то ведите себя скромно и не оскорбляйте чувств людей.

Сказал, и был таков. Я, было, за ним, но тут уж полицейский вступился:

- Позвольте, говорит, и мне вам благой совет подать: не утруждайте его превосходительства!

Так я и остался. Ну, скажи на милость, на кой черт мне эти Пуритане понадобились..."

- Это уж, братец, твое дело. Я и сам говорю, вместо того, чтоб дома скромненько сидеть, вы все, точно сбесились, на неприятности лезете! Но не об том речь. Узнал ли ты, по крайней мере, кто этот мужчина был?
- Да советник Дыба, сказывали.
- Дыба! Ах, да ведь я с ним в прошлом году в Эмсе преприятно время провел, на Бедерлей вместе лазали, в Линденбах, бывало, придем, молока спросим и Лизхен... А уж какая она, к черту, Лизхен? Поясница в три обхвата! Всякий раз, бывало, как она этой поясницей вильнет, Дыба молвит: "Вот когда я титулярным советником был" - и крякнет.
- Ах, сделай милость, выручи!
- Да ведь он и фамилии твоей не знает?
- То-то, что знает. На беду, капельдинер, человек знакомый, попался.
- Стало быть, Дыба расспрашивал?
- В том-то и дело, что расспрашивал. И когда ему мою фамилию назвали, то он оттопырил губы и произнес "а, это тот самый, который..." Нет, ты уж выручи!

Делать нечего, пришлось выручать. На другое утро, часу в десятом, направился к Дыбе. Принял, хотя несколько как бы удивился. Живет хорошо. Квартира холостая, невелика, но приличная. Чай с булками пьет и молодую кухарку нанимает. Но когда получит по службе желаемое повышение (он было перестал надеяться, но теперь опять возгорел), то будет нанимать повара, а кухарку за курьера замуж выдаст. И тогда он, вероятно, меня уж не примет.

- А! господин сопациент! Помню, помню! Какими судьбами?
- Да вот, вашество, поблагодарить пришел. Внимание ваше... Бедерлей... Линденбах... Так мне тогда лестно было!
- Что ж, очень рад, очень рад! Весьма, весьма приятно время провели! Только, знаете, нынче приятности-то уж не те, что прежде были.
- Ах, вашество! Да неужто ж я этого не понимаю! Неужто я не соображаю! Нынешние ли приятности или прежние! Прежние, можно сказать, были только предвкушением, а нынешние...
- То-то, то-то. Так вы и соображайте свои поступки. Прежние приятности - сами по себе, а нынешние - преимущественно...

Ждал я, что он и мне велит чаю с булками подать, но он не велел, а только халат слегка запахнул. Тем не менее, дело у нас шло настолько гладко, что он повел меня квартиру показывать, однако ж ни кухни, ни кухаркиной комнаты не показал. Но когда я приступил к изложению действительной причины моего визита, то он нахмурился. Сказал, что пора серьезно на современное направление умов взглянуть; что мы всё либеральничали, а теперь вот спрашиваем себя, где мы и куда мы идем? И знаете ли что, милая тетенька? Мне даже показалось, что, говоря о либералах, он как будто бы намекал на меня. Потом сказал, что он, к сожалению, уж кого следует предупредил, и теперь неловко. И только тогда, когда я неопровержимыми доводами доказал, что спасти невинно падшего никогда для великодушного сердца не поздно, только тогда он согласился это дело оставить. Можете себе представить радость моего приятеля, когда я ему объявил об результате моего предстательства! Во всяком случае, теперь я уверен, что впредь он в театр ни ногой; я же буду иметь в нем человека, который и в огонь, и в воду за меня готов. Так что, ежели вам денег понадобится, только черкните, я у него выпрошу.

Приходит четвертый:

- Вообрази, какая со мной штука случилась! Пошел я вчера, накануне Варварина дня - жена именинница - ко всенощной. Только стою и молюсь...

Приходит пятый:

- Вот так штука! Еду я сегодня на извозчике...

Приходит шестой:

- Ты послушай, какая со мной штука случилась! Прихожу я сегодня в Милютины лавки, спрашиваю балыка...

Приходит седьмой:

- Гуляю я сегодня по Владимирской и только что поравнялся с церковью...

Приходит восьмой, но этот ничего не говорит, а только глазами хлопает:

- Штука! - Наконец, восклицает он, переводя дух.

Словом сказать, образовалась целая теория вколачивания "штуки" в человеческое существование. На основании этой теории, если бы все эти люди не заходили в трактир, не садились бы на конку, не гуляли бы по Владимирской, не ездили бы на извозчике, а оставались бы дома, лежа пупком вверх и читая "Nana" - то были бы благополучны. Но так как они позволили себе сесть на конку, зайти в трактир, гулять по Владимирской и т.д., то получили за сие в возмездие "штуку". "Штука" - сама по себе, вещь не мудрая, но замечательная тем, что обыкновенно ее вколачивает "мерзавец". Вколачивает, и называет это вколачиванье "содействием". Тот самый хам, которого все сознают таковым, но от которого никак не могут отделаться, потому что он, дескать, на правильной стезе стоит. Однако, ежели не последует умаления мерзавцев, то они по горло хлопот наделают, ибо не в том дело, что они либералов на рюмке джина подлавливают, а в том, что повсюду, во всех щелях и слоях, их мерзкие дела бессмысленнейшую сумятицу заводят...

Как бы то ни было, но ужасно меня эти "штуки" огорчили. Хотел было крикнуть: да сидите вы дома! Но потом сообразил: как же, однако, всё дома сидеть? У иного дела есть, а иному и погулять хочется. Так и не сказал ничего. Пускай каждый рискует, коли охота есть, и пускай за это узнает, в чем "штука" состоит! А мысли у меня, тем временем, расстроились. С allegro con brio на andante cantabile перешли". Салтыков-Щедрин "Письма к тетеньке", 1882 г.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments