Татьянин журнал (tatamo) wrote,
Татьянин журнал
tatamo

Categories:

Из воспоминаний одного фронтовика

"С детства меня манило небо - своей непознанностью, беспредельной высотой и непонятной упругостью, которая держала птиц и бумажных змеев. Первый полет запомнился на всю жизнь: старик-сосед не понял стремления мальчишеской души познать непознанное, мое появление в его саду навело его на практические рассуждения (шла пора созревания яблок) и еще более практические мероприятия: он отстегал меня крапивой, а дома мать поставила в угол за уничтоженный зонтик - не получился из него парашют...

Увлечения авиамоделями прошло в один день. Как-то мы с приятелем, сияющие и переполненные гордостью, тащили в школу модель самолета "Максим Горький", неподалеку от школы нас остановили два летчика - "Наверное, хлопцы, летчиками мечтаете стать?", они осмотрели модель, похвалили нас и один сказал :"Вот этого (кивнув в сторону приятеля) хоть сейчас в авиацию, а ты (мне) слабоват". И я занялся спортом. Плавание, лыжи, футбол, гимнастика, бокс...

Жара весной 1936 года продолжалась весь май и июнь. Мы уже окончили теоретическую подготовку, изучали планер, две зеленые птицы, собранные нашими руками, готовы подняться в небо, но инструктор не подпускает нас к "ангару" - так мы называпем сарай, где хранятся планеры, "Не, хлопцы, сдадите экзамены - тогда и полеты". Экзамены. Русский и белорусский и - конструкция планера. Тригонометрия и - теория полета. Химия и - штурманская подготовка. А экзамены за восьмой класс нужно сдать не ниже "хорошо", иначе нам не подняться в воздух. Наконец, экзамены позади, теперь - небо. Каждый день приносит маленькие победы, крылья планера будто срослись с моим телом. А мечты устремляются дальше: в небе за рекой стрекочут самолеты аэроклуба - вот бы туда...

Сданы зкзамены в школе, аттестат зрелости в кармане, близятся к концу и занятия в аэроклубе. Приехала госкомиссия, опять экзамены: конструкция самолета, двигателя, авэродинамика, аэронавигация, метеорология, конструкция приборов, техника пилотирования. Самолет послушно выполняет фигуры: штопор, петлю, переворот, бочку и снова штопор. Один за другим получаем свидетельства пилотов-любителей, я подаю документы в военное авиационное училище...

Харьковское военное училище. В коридорах портреты его выпускников - героев Халкин-Гола и войны с белофиннами. Робеем перед обилием орденов славы и зубрим по двенадцать часов в сутки. "Становись! Направо, равняйсь! Смирно! Товарищи, сегодня утром фашистская Германия вероломно напала на нашу Родину!". Это не сон. Это страшная действительность. Полыхает небо разрывами зениток и огнями прожекторов, рвутся бомбы впереди эшелона и по сторонам. Эвакуируемся. Ползем на восток, в тыл. Станции забиты составами, повсюду масса людей с одинаковыми серыми, измученными лицами. Эти люди в один миг лишились крова, простых земных радостей и превратились в безликую массу беженцев, подавленных своим горем. Нам стыдно смотреть на них, стыдно признаться, что мы, здоровые парни, движемся в тыл вместе с беженцами. И опять летаем. Бомбим мишени учебными бомбами, стреляем из фотокинопулемета. Приехала экзаменационная комиссия. Двенадцать отличников, выпускников училища, направляются в действующий полк. Скорей бы на фронт!

А пока от училища до вокзала пять километров, наш жиденький строй сопровождает старший лейтенант Клюев. Для меня образ Клюева тесно переплетен со всеми воспоминаниями об училище, кажется, что училище и Клюев неразделимы, Клюев - это всё: наша жизнь, наш распорядок, наша совесть. С раннего утра до позднего вечера нас сопровождал его голос, указывая на все дозволенные и недозволенные действия курсанта - сопровождал, напутствовал, взбадривал или отчитывал. Он вездесущ: в казарме и в столовой, в коридоре учебного корпуса и сопровождающий на марше, он и на аэродроме. Такая уж должность - заместитель командира авиаэскадрильи по строевой части. Это его обязанность - сделать из нас, бывших рабочих, колхозников, студентов, из "шпаков", как говорил Клюев - настоящих людей. Клюев жил неподалеку от казармы, в доме комсостава. В скверике рядом с домом часто появлялась его жена, худенькая женщина с маленькой дочкой, трехлетней Леночкой. Леночка каждого из нас одаривала лучезарной улыбкой, мы не оставались в долгу у Леночки, у каждого из нас с ней была самая искренняя дружба, казалось, это улыбчивое создание только и ждет ласкового взгляда, чтобы тут же ответить задорным смехом. И вдруг первая бомбежка - и нет уже худенькой жены Клюева, нет Леночки. У старшего лейтенанта лишь покраснели глаза, да немного опустились плечи...

Клюев в последний раз придирчиво осматривает строй уже бывших курсантов. Гудит паровоз. Мы подносим руки к пилоткам и щелкаем каблуками, с особым шиком, как Клюев учил. А он просто обнимает нас за плечи и целует. Почему на глазах Клюева слезы?..."

(Константин Михаленко, Герой Советского Союза. За годы войны летчик Михаленко совершил только подтвержденных боевых вылетов 997, причем, в полете его не защищали ни броня Ил-2, ни авиапушки "яков" и "лавочкиных" - лишь дерево и перкаль открытой кабины По-2, того самого "небесного тихохода", неприхотливого труженика мирного времени, в годы войны ставшего ночным бомбардировщиком. Летчики По-2 днем и ночью летали на разведку и бомбардировку противника, на транспортировку боеприпасов своим войскам и эвакуацию раненых. Наши солдаты шутливо называли По-2 "кукурузником", немцы - "кофейной мельницей" и "руссфанер". Но вклад, внесенный в Победу этим маленьким самолетом и его бесстрашными пилотами - огромен.)
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments