August 9th, 2012

детство

Дайте мне другой глобус...

Оригинал взят у 999allan999 в «Дайте мне другой глобус» (с)

У нас тут у сотрудницы юбилей был.

Ей все бабла скинули, кто сколько захотел.
Получилось тысяч восемь.
Она добавила к этой сумме ещё свои четыре, и купила билет на Стаса Михайлова, на 2 ряд...

Я просто не могу это «расслышать», поэтому я не придумал ничего лучше, кроме как выплеснуться этим на вас, мои дорогие читатели.

детство

Первая фотосессия Марса

Оригинал взят у sedov_05 в А вот и первая фотосессия Марса... Так вот...
Оригинал взят у 0_zodchiy_0 в А вот и первая фотосессия Марса... Так вот...
Оригинал взят у svetlakov в А вот и первая фотосессия Марса... Так вот...
Оригинал взят у goutsoullac в А вот и первая фотосессия Марса... Так вот...

Панорама Марса. Крутить можно влево-вправо-вверх-вниз и использовать зум. Лучше всего смотрится, если развернуть на весь экран.


детство

На ханге

Спасибо Леночке за наводку. Хангер справа, Даниэль, просто душка! Харизматичный, талантливый. И добрый. Вот только дреды - не очень-то гигиенично. Уж лучше налысо. Хотя мне нравится...

детство

Из воспоминаний П.А.Кропоткина, часть1

kropotkin-petr-alekseevich

В 1869-71гг. норвежские китобои доказали, что плавание в Карском море возможно. К великому нашему изумлению, мы узнали, что в "ледник, постоянно набитый льдом", как мы с уверенностью называли Карское море, вошли небольшие норвежские шкуны и избороздили его по всем направлениям. Наши ученые моряки решили, что такие неожиданные успехи норвежцев объясняются теплым летом и исключительным состоянием льда, но для многих было совершенно очевидно, что смелые китобои, чувствующие себя среди льдов, как дома, дерзнули пробраться со своими небольшими экипажами на маленьких судах через плавучие льды, загромождающие вход в Карские ворота, тогда как командиры военных кораблей, скованные ответственностью морской службы, никогда не рискнули этого сделать.

Открытия норвежцев пробудили интерес к арктическим исследованиям. В сущности, эти промышленники возбудили тот энтузиазм к полярным путешествиям, который привел к многим открытиям. Зашевелилось и наше Географическое общество. Назначена была комиссия, чтобы выработать план русской полярной экспедиции и наметить научные работы. Я был избран секретарем этой комиссии... Я засел за работу и просидел над нею, выходя только обедать, больше двух недель, спал по пять часов в сутки, но приготовил к сроку доклад, содержащий программу предстоящих научных работ, который заканчивался предложением большой полярной экспедиции, но в то же время мы рекомендовали разведочную экспедицию, которая направилась бы на норвежской шкуне, под командой их капитана, на север или северо-восток от Новой земли.Эта экспедиция могла бы сделать попытку добраться до большой неизвестной земли, которая должна находиться не так далеко и лежать под более высокой широтой, чем Шпицберген (этот архипелаг был открыт два года спустя австрийской экспедицией и назван землей Франца-Иосифа). Мой доклад по поводу полярной экспедиции имел для меня неожиданные последствия, я сразу попал в арктические авторитеты, и мне предложили стать во главе разведочной экспедиции, но.

Министерство финансов наложило на это предприятие вето, заявив, что министр финансов не может ассигновать необходимых для экспедиции тридцати или сорока тысяч рублей. С того времени русские не принимали никакого участия в исследованиях полярных морей...

Вместо полярного путешествия Географическое общество предложило мне скромную экспедицию в Финляндию для исследований ледниковых отложений - и это путешествие направило меня на совершенно новую дорогу.
детство

Из воспоминаний Петра Алексеевича Кропоткина, часть2

605px-Kropotkin_Nadar

В Географическом обществе через мои руки проходили всевозможные ценные материалы относительно географии России. Мало-помалу у меня начала складываться мысль написать физическую географию страны, уделяя видное место экономическим явлениям. Я намеревался дать полное географическое описание всей России, основываясь на строении поверхности - орографии, характер которой я начинал себе уяснять после сделанной работы о строении Сибири, и хотел очертить в этом описании различные формы хозяйственной жизни, которые должны господствовать в различных физических областях.

Много вопросов, насущных для русского народа, можно было бы выяснить такою работою. Возьмите, например, громадные южно-русские степи, так часто страдающие от засухи и неурожая. Последние нельзя считать случайным бедствием, они являются такою же естественной чертой данного округа, как и его положение на южном скате средней возвышенности, или как его плодородие. Засухи, от которых страдает юг России, вовсе не случайны, их нужно раз и навсегда признать за такую же особенность черноземной полосы, как и ее географическое положение и ее плодородие. Поэтому надо выработать способы обеспечения населения хлебом в засушливые годы, а также выработать научные способы борьбы с засухой. Вся хозяйственная жизнь Южной России должна быть построена на предусмотрении неизбежных повторений периодических недородов. Каждую область России следовало бы описать так же научно, как Азия была описана в великолепном труде Риттера.

Но для такой работы нужна была масса времени и полная свобода, и я часто думал о том, как споро пошло бы дело, если бы меня выбрали со временем секретарем Географического общества. И вот осенью 1871года (Татамо: Кропоткину было 29 лет), когда я работал в Финляндии и медленно продвигался пешком к Финскому заливу вдоль строившейся железной дороги, высматривая, где появятся неоспоримые следы послеледникового моря, я получил телеграмму от Географического общества:"Совет просит Вас принять должность секретаря Общества". Одновременно выходивший в отставку секретарь барон Остен-Сакен убедительно просил меня не отказываться. Мое желание, таким образом, осуществлялось. Но в эту пору другие мысли и другие стремления уже овладели мною, и, серьезно обдумав мое решение, я телеграфировал в ответ:"Душевно благодарю, но должность принять не могу"...

Часто случается, что люди тянут ту или другую политическую, социальную или семейную лямку только потому, что им некогда разобраться и спросить себя: так ли устроилась их жизнь, как нужно? Соответствует ли их занятие их склонности и способности, дает ли им нравственное удовлетворение, которое каждый вправе ожидать в жизни? Деятельные люди всего чаще оказываются в таком положении. Каждый день приносит с собою новую работу, ее накапливается столько, что человек поздно ложится, не выполнив всего, что собирался сделать за день, а утром поспешно хватается за дело, не доконченное вчера. Жизнь проходит, и нет времени подумать, что некогда обсудить ее склад. То же самое было и со мной. Но во время путешествия по Финляндии у меня был досуг. Когда я проезжал в финской одноколке по равнине, не представлявшей интереса для геолога, или когда переходил с молотком на плечах от одной балластной ямы к другой, я мог думать, и одна мысль все более и более властно захватывала меня гораздо сильнее геологии.

Я видел, какое громадное количество труда затрачивает крестьянин, чтобы расчистить поле и раздробить валуны, и думал "хорошо, я напишу физическую географию этой части России и укажу лучшие способы обработки земли. Вот здесь американская машина для корчевания пней принесла бы громадную пользу, а там наука могла бы указать новый способ удобрения... Но что за польза толковать крестьянину об американских машинах, когда у него едва хватает хлеба, чтобы перебиться от одной жатвы до другой, когда арендная плата за эту усеянную валунами землю растет с каждым годом по мере того, что крестьянин улучшает почву! Он грызет твердую, как камень, ржаную лепешку, которую печет крайне редко, съедая с нею кусок невероятно соленой трески и запивает снятым молоком... Как смею я говорить ему об американских машинах, когда на аренду и подати уходит весь его заработок! Крестьянину нужно, чтобы я жил с ним, чтобы я помог ему сделаться собственником или вольным пользователем земли - тогда и книгу он прочтет с пользой, но не теперь".

И мысленно я переносился из Финляндии к нашим никольским крестьянам, которых видел недавно. Теперь они свободны и высоко ценят волю, но у них нет покосов. Тем или иным путем помещики захватили все луга для себя. Нет покосов, нет скота. Как тут толковать крестьянам про травосеяние, они уже разорены, а еще через несколько лет их разорят вконец, выколачивая чрезмерные подати. Как обрадовались они, когла я сказал, что отец разрешает им обкосить полянки в Костином лесу! "Ваши никольские мужики на работу люты", говорили наши соседи. Но пашни, которые мачеха оттягала у них в силу "закона о минимуме помещичьей земли" - дьявольский параграф, внесенный крепостниками, когда им позволили пересмотреть Уложение - теперь поросли чертополохом и бурьяном. Лютым работникам не позволяют пахать эти земли! И то же самое творится по всей России. Уже тогда было ясно, что первый серьезный неурожай в Центральной России приведет к страшному голоду, который и был в последующих годах...

Наука - великое дело. Я знал радости, доставляемые ею, и ценил их, быть может, даже больше, чем многие мои собратья. И теперь, когда я всматривался в холмы и озера Финляндии, у меня зарождались новые, величественные обобщения... Но какое право имел я на все эти высшие радости, когда вокруг меня гнетущая нищета и мучительная борьба за черствый кусок хлеба? Когда всё, истраченное мною, чтобы жить в мире высоких душевных движений (Татамо: боже, а сейчас!? Ради мира низких неограниченных наслаждений ходячего кожаного мешка с дерьмом, в который превратился человек), неизбежно должно быть вырвано из рта сеющих пшеницу для других и не имеющих достаточно черного хлеба для собственных детей? У кого-нибудь кусок должен быть вырван изо рта, потому что совокупная производильность людей еще так низка...

Знание - могучая сила. Человек должен овладеть ею. Но мы и теперь знаем уже много. Что, если бы это знание, хотя бы только это - стало достоянием всех? Разве сама наука тогда не продвинулась бы быстро вперед? Сколько новых изобретений сделает тогда человечество и насколько увеличит производительность общественного труда! Грандиозность этого движения вперед мы даже теперь можем предвидеть. Массы хотят знать. Они хотят учиться, они могут учиться, они готовы расширить свое знание, только дайте его им, предоставьте им средства завоевать себе досуг. Вот в каком направлении мне следует работать, и вот те люди, для которых я должен работать. Все эти звонкие СЛОВА насчет прогресса, произносимые в то время, как сами делатели прогресса держатся в сторонке от народа, все эти громкие фразы - одни софизмы. Их придумали, чтобы ОТДЕЛАТЬСЯ от разъедающего противоречия...

Вот почему я послал отказ Географическому обществу.
детство

Из воспоминаний Петра Алексеевича Кропоткина

000021

Пропасть, отделяющая в России "барина" от мужика, так глубока, они так редко приходят в соприкосновение, что появление в деревне человека, одетого "по-господски", возбуждало бы всеобщее внимание. Но даже и в городе полиция немедленно бы насторожилась, если бы заметила среди рабочих человека, непохожего на них по платью и разговору. Мне нередко приходилось переодеваться по-простонародному, отправляясь к моим приятелям-ткачам. Я рассказывал моим слушателям про рабочее движение за границей, про Интернационал, про Коммуну 1871 года.

Они слушали с большим вниманием, стараясь не произносить ни слова, а затем спрашивали "что мы можем сделать в России?". Мы отвечали, что "следует проповедовать, отбирать лучших людей и организовывать их, другого средства нет. Толкуйте с другими, сводите людей меж собою, а когда нас станет больше, мы увидим, чего можно добиться". Рабочие понимали нас, и нам приходилось только удерживать их рвение.

Вспоминаю первый день 1874 года, последний Новый год, который я провел в России на свободе. Новый год я встретил в избранном обществе. Говорилось там немало выспренних, благородных слов о гражданских обязанностях, о благе народа и тому подобном. Но во всех этих прочувствованных речах чуялась одна нота: каждый из гостей, казалось, был, в особенности, занят мыслью, что как бы ему сохранить свое собственное благосостояние. Никто, однако, не смел прямо и открыто признаться, что он готов сделать только то, что не сопряжено ни с какими опасностями для него. Софизмы, бесконечный ряд софизмов насчет медленности эволюции, косности масс, бесполезности жертв высказывались лишь для того, чтобы скрыть истинные мотивы, вперемешку с уверениями насчет готовнисти к жертвам. Мною овладела внезапно тоска, и я ушел.

На другое утро я пошел на сходку ткачей. Она проходила в темном подвале. Я был одет крестьянином и затерялся в толпе других полушубков. Товарищ, которого рабочие знали, представил меня запросто: "Бородин, мой приятель. Расскажи нам, что ты видел за границей". И я принялся рассказывать о рабочем движении в Западной Европе, о борьбе пролетариата, о трудностях, которые предстоит ему преодолеть, о его надеждах.

На сходке большею частью были люди среднего возраста. Рассказ их заинтересовал и они задавали много вопросов - о мельчайших подробностях рабочих союзов, о целях Интернационала и шансах его на успех. Затем шли вопросы, что можно сделать в России и о последствиях нашей пропаганды. Я никогда не уменьшал опасностей нашей агитации и откровенно сказал, что думал:"Нас, вероятно, скоро сошлют в Сибирь, а вас, то есть некоторых из вас, продержат в тюрьме за то, что вы нас слушали." Мрачная перспектива не охладила и не испугала их. "Что ж, и в Сибири не всё, почитай, медведи живут, есть и люди. Где люди живут - и мы не пропадем". "Не так страшен черт, как его малюют". "Волков бояться - в лес не ходить". "От сумы и от тюрьмы не зарекайся."

И когда потом некоторых из них арестовали, они почти все держались отлично и не выдали никого... Тогда много было произведено арестов по всей России. Не проходило недели без того, чтобы мы не недосчитались кого-либо из нас, или без того, что не забрали кого-нибудь из членов провинциальных групп. К концу 1873 года аресты участились. Жандармы стали очень бдительными и сразу замечали появление студента в рабочем квартале. Среди рабочих шныряли шпионы и зорко следили зха всеми. В наших полушубках, с нашим крестьянским видом, мы пробирались незамеченными...

В тот период царствования Александра второго Третье отделение было всесильным. Жандармы производили обыски тысячами, ничуть не заботясь о том, есть ли в России суды и законы, или их нет. Они арестовывали, кого хотели, держали в тюрьме, сколько им было угодно, и тысячи людей отправляли в ссылки в Северную Россию или Сибирь по усмотрению какого-нибудь полковника. Подпись министра внутренних дел была только пустой формальностью, потому что у него не было контроля над жандармами, и он даже не знал, что они делают...

Было четыре часа утра, когда начался допрос. "Вы обвиняетесь к принадлежности к тайному обществу, имеющему цель ниспровергнуть существующую форму правления, и в заговоре против священной особы его императорского величества. Признаете ли вы себя виновным в этих преступлениях?" Я ответил, что до тех пор, покуда я не буду перед гласным судом, я не дам никакого ответа. "Что вы делаете, князь?"- сказал мне жандармский офицер, который отводил меня в пятом часу утра в мою камеру - "Вашим отказом отвечать на вопросы воспользуются, как страшным оружием против вас же"...
детство

Из воспоминаний князя Петра Алексеевича Кропоткина

"Петербург сильно изменился с 1862 года, когда я оставил его. Я знал Петербург, чьим любимцем был Чернышевский, но как мне назвать город, который я нашел по возвращении из Сибири? Быть может, городом кафешантанов и танцклассов, если только название "весь Петербург" может быть применено к высшим кругам общества, которым задавал тон двор. При дворе и в придворных кружках прогрессивные идеи были на плохом счету, после выстрела Каракозова 4 апреля 1866 года правительство окончательно порвало с реформами, и реакционеры всюду брали верх.

На всех выдающихся людей шестидесятых годов, даже на таких умеренных, как граф Николай Муравьев и Николай Милютин, смотрели, как на неблагонадежных. Александр второй удержал лишь военного министра Дмитрия Милютина, да и то, только потому, что на осуществление начатого им преобразования армии требовалось еще много лет. Всех остальных деятелей реформенного периода выбросили за борт. Настоящими правителями России были тогда шеф жандармов Шувалов и петербургский обер-полицеймейстер Трепов. Царь выполнял их волю, будучи их орудием. Правили же они страхом. Трепов до того напугал царя призраками революции, которая вот-вот разразится в столице, что, если всесильный обер-полиц. опаздывал во дворец на несколько минут для ежедневного доклада, император справлялся "Все ли спокойно в Петербурге?".

Шувалов широко пользовался таким настроением царя и вырабатывал одну реакционную меру за другой. Если же Александр второй не соглашался их подписывать, Шувалов принимался стращать его судьбой Людовика шестнадцатого, приближающейся революцией и умолял царя ввести новые репрессии. В 1877 году Шувалова назначили посланником в Англию, но его друг Потапов продолжал те же политику, вплоть до Турецкой войны. За это время шел в широчайших размерах самый бессовестный грабеж казны и расхищались государственные земли. Впоследствии, когда Потапов сошел с ума, а Трепов был удален в отставку, их придворные враги захотели показать царю этих героев в истинном свете, и некоторые их подвиги выплыли в свет, когда по логишинскому делу креатура Потапова, минский губернатор, тайный советник Токарев и их заступник в Министерстве внутренних дел генерал Лошкарев были отданы под суд.

Тогда обнаружилось, что "обруситель" Токарев, при помощи своего приятеля Потапова, бесстыдно ограбил логишинских крестьян и отнял их землю. Пользуясь высоким покровительством в Министерстве внутренних дел, он устроил так, что крестьян, искавших суда, арестовывали, пороли поголовно и нескольких перестреляли. Это одно из самых возмутительных дел в русских летописях, чреватых грабежами всякого рода. Лишь после выстрела Веры Засулич, мстившей за наказание розгами политического заключенного, выяснилось воровство потаповской шайки и министра удалили в отставку. Трепов же, думая, что ему придется умереть, составил завещание, причем, оказалось, что генерал, беспрерывно твердивший всюду, что он беден, оставил своему сыну значительное состояние.

Повсеместно в министерствах, а в особенности, при постройке железных дорог и при всякого рода подрядах, грабеж шел на большую ногу. Таким путем составлялись колоссальные состояния. Флот, например, как сказал сам Александр второй одному из своих сыновей, находился "в карманах такого-то". Постройка гарантированных правительством железных дорог обходилась баснословно дорого. Всем было известно, что невозможно добиться утверждения акционерного предприятия, если различным чиновникам в различных министерствах не будет обещан известный процент с дивиденда.

Один мой знакомый захотел основать в Петербурге коммерческое предприятие и обратился за разрешением, куда следовало. Ему прямо сказали в Министерстве внутренних дел, что 25% дивидендов - с чистой прибыли - нужно дать одному чиновнику этого министерства, 15% - одному служащему в Министерстве финансов, 10% - другому чиновнику того же министерства и 5% - еще одному. Такого рода сделки совершались ОТКРЫТО, и царь отлично знал про них, но он видел в этих ворах своих защитников от революции и поэтому держал их.

Все молодые князья, кроме скопидома Александра Александровича, следовали примеру главы дома. Оргии, которые устраивал один из них, Владимир, в ресторане на Невском, были отвратительны и известны всем. Другой великий князь, Сергей Александрович, прославился пороками, относящимися к области психопатологии. Третьего сослали в Ташкент за кражу бриллиантов у матери, великой княгини Алнксандры Иосифовны. Императрица Мария Александровна, оставленная мужем и приведенная в ужас от его оргий и безобразий при дворе, все больше становилась святошей и вскоре всецело находилась в руках придворного священника, представителя новой формации русской церкви.

Эта новая, гладко причесанная, развратная и иезуитская порода поповства в то время быстро шла в гору, и они усиленно и успешно работали, чтобы стать государственной силой и забрать в свои руки школы. Сельское духовенство так занято требами, что не может уделять времени народным школам, и даже тогда, когда священник получает вознаграждение за преподавание Закона Божьего в деревенской школе, он обыкновенно поручает уроки кому-нибудь другому, так как у него нет времени. Тем не менее, высшее духовенство, пользуясь ненавистью Александра второго к так называемому революционному духу, начало поход с целью забрать в руки школы. Лозунгом духовенства стало: "Или приходская школа, или никакой!"

Вся Россия жаждала образования, но даже включавшаяся в государственный бюджет до смешного ничтожная сумма на начальное образование - и та не расходовалась вся Министерством народного просвещения, которое ежегодно возвращало в казначейство почтенный остаток. В то же время, почти такая же сумма отпускалась ежегодно Синоду, как пособие приходским школам, которые тогда, так же как и позже, существовали только на бумаге.

Вся Россия желала реальных школ, но министерство открывало только классические гимназии, так как полагалось, что громадные курсы древних языков не дадут ученикам времени думать и читать. В этих гимназиях лишь две сотых учеников, поступавших в первый класс, успешно добирались до аттестата зрелости. Все мальчики, подававшие надежды или проявлявшие какую-нибудь независимость характера, тщательно замечались, и их удаляли раньше восьмого класса. При этом, приняты были также меры, чтобы уменьшить число учеников. Образование признано было роскошью, пригодной лишь для немногих.

В то же время, Министерство народного просвещения занялось усиленной и ожесточенной борьбой и с частными лицами, земствами и городскими управами, пытавшимися открывать учительские семинары, технические или начальные школы. На техническое образование - в стране, нуждавшейся в инженерах, ученых агрономах и геологах - смотрели, как на нечто революционное. Оно преследовалось, запрещалось. Ежегодно несколько тысяч молодых людей не попадали в высшие технические учебные заведения по недостатку вакансий. Чувство отчаяния овладевало всеми теми, кто хотел принести какую-нибудь пользу обществу.

А в это время непосильные подати и выколачивание недоимок полицейскими властями разоряли навсегда крестьян. В столице в милости были лишь те губернаторы, которые особенно беспощадно выколачивали недоимки.

Таков был официальный Петербург. Таково было его влияние на всю Россию..."